1932-й. Долгие годы их не было здесь, в этом душном, пропитанном запахом реки и влажной земли уголке дельты. Братья вернулись. Смок и Стэк, близнецы, почти неотличимые для постороннего глаза, но такие разные внутри. Они ушли отсюда мальчишками, а вернулись мужчинами, на чьих лицах застыли отпечатки окопов Великой войны, а в карманах лежал холодный опыт чикагских переулков.
Война научила их выживать. Чикаго показал, как можно жить, не спрашивая разрешения. Теперь они привезли с собой не только шрамы и деньги, но и идею. Старую, как сама человеческая тоска по отдыху, и новую, как их дерзость. Они хотели открыть место, где уставшие за день от солнца и хлопка люди могли бы сбросить груз усталости под звуки музыки, рождающейся здесь же, из этой самой земли, грязи и боли.
Их выбор пал на участок с покосившимися сараями на окраине. Земля принадлежала человеку, чьи взгляды были такими же прогнившими, как и ступеньки его крыльца. Сделка была быстрой, наличной, без лишних слов. Деньги говорили на языке, который расист понимал лучше собственных убеждений. Братья не спорили с ним. Они просто выкупили будущее у прошлого.
Работа закипела. Из сараев вымели десятилетия пыли, зазвенели молотки. Рождался «Полуночный причал» — бар для тех, чей день заканчивался с заходом солнца. Открытие назначили на субботу. Слово разнеслось по плантациям быстрее, чем летний шторм.
Главным обещанием вечера был он — сын местного пастора. Мальчишкой он с благоговением смотрел, как братья, тогда уже местная легенда, уезжали на войну. На прощание они вручили ему старую гитару. Это был не просто подарок. Это было семя. Теперь, годы спустя, семя проросло сквозь церковные псалмы и строгие взгляды отца, превратившись в нечто глубокое, пронзительное и запретное.
Когда он вышел на самодельную сцену в сарае, ставшем залом, наступила тишина, густая, как ночь за стенами. Он прикоснулся к струнам. И полился блюз. Не песня, а исповедь. История тоски, надежды и выживания, выдавленная из дерева и стали. Звук был грубым и нежным, полным такой щемящей правды, что воздух словно сгустился. В этом голосе гитары слышались скрип телег, шепот реки, стоны поля и тихий ропот молитвы в воскресное утро.
Никто не заметил, как в глубине комнаты, прислонившись к косяку, замер ещё один слушатель. Пришлый, с бледным, как полотно, лицом и взглядом, видевшим слишком много рассветов. Он был ирландцем по рождению и вечным странником по судьбе. Его привел сюда не крик, а шёпот — тот особый отзвук глубокой, неутолённой души, что звучал в музыке. Это была вибрация, которую он, существо, живущее за гранью человеческого, чувствовал кожей, древней, как холмы его покинутой родины. Его внимание, обычно рассеянное за столетия, теперь было приковано к фигуре у микрофона с такой интенсивностью, с какой хищник следит за добычей. Он слышал не просто ноты. Он слышал кровь в этой музыке, её солёный, живой привкус. И в тихом гимне сына пастора вампир уловил знакомый мотив — вечную песнь о жажде, которая никогда не утоляется.
